Молитва схимонаху максиму

Постараемся детально ответить на вопрос: молитва схимонаху максиму на сайте: молитва-богу.рф - для наших многоуважаемых читателей.

Схимонах Максим

. О слепом прозорливце-монахе знали не только в Бузулуке: в Спасо-Преображенский мужской монастырь к нему шли и ехали отовсюду. Диву давались, что нередко он встречал совершенно незнакомых людей так, словно знал их всегда, – называя по имени, сам говорил о том, что за беда привела их просить совета и молитв. Так было и с мамой Александры Александровны Рябовой, Евдокией Мрякиной.

– Старшие дети у моей мамы все умирали, четверо умерли, и пятая девочка тоже была при смерти, – рассказала нам Александра Александровна. – Свекровь и говорит маме: “А ты помолись Божией Матери и Спасителю, Господь помилует и пошлет ей жизнь”. И мама так молилась усердно, со слезами: “Оставь мне ее хоть до четырнадцати лет, чтоб я на нее посмотрела, порадовалась. ” И Тамара осталась жива, но стала плакать. Плачет – закатывается, ни днем, ни ночью не молчит. Не дает покоя никому. Уж они поехали к профессору. Профессор определил, что у нее порок сердца. Лечению не поддается. Тогда решили: давай поедем к монаху Макарию (так звали старца до его схимнического пострига). Пришли к нему первый раз, ни мама его, ни он маму не знает. Но встретил как знакомую:

– А, Евдокия приехала! Ну проходи, проходи! Ты молилась, чтоб тебе Господь оставил дочку. – он сам ей все сказал, с чем она пришла. – Ну ладно, что Господь тебе мысль дал просить, чтобы она дожила до четырнадцати лет. Ничего, она девочка хорошая, Богоугодная.

– Батюшка, а почему же она плачет?

– Почему плачет! Это ее душа плачет, потому что она не сподобилась в младенческом возрасте умереть. Ей ангельский чин был бы. Вот поэтому она плачет.

После этой поездки Томочка плакать перестала, но была очень слабенькой и болезненной. Росла она как монашка. Такая замкнутая, все время читала или пела духовные песни. Монашки к нам приходили, пели с ней. У нее силы не было, и училась она всего один или два года. Умерла она в 1928 году, в 14 лет. На похороны пришло много монашек, пели. Хоронили с большим почетом, с выносом – крест и иконы несли перед гробом. И все священники были на поминках.

А подвизающаяся в Тихвинском женском монастыре г. Бузулука схимонахиня София (еще недавно ее звали монахиней Елевферией, а в схиме нарекли дорогим именем инокини Софии, чью старость она покоила после разгрома монастыря) помнит случай, происшедший в ее семье:

– Моя мама очень печалилась о пропавшем сыне. Ушел он в армию, и три года от него никакой весточки не было. Сколько слез пролила. А инокиня София и предложила ей пойти к схимонаху Максиму. Мама идет, а сама думает про старца: “Да что он знает? Только живот наел, да и все. ” Пришли к отцу Максиму, мама стала рассказывать о своей беде, спросила, как хоть молиться за сына – за здравие или уж за упокой. А отец Максим только и сказал: “Да что я знаю, только живот наел, да и все”. Тут-то мама ему в ноги и бухнулась: “Прости, батюшка! Это я так про тебя подумала”. Отец Максим сказал ей: молись о здравии. Вот по его и по маминым молитвам брат вернулся из армии живой и здоровый.

Такая прозорливость поражала людей. Видели – Господь открывает ему самое сокровенное. Измлада Господь избрал его для духовной стези. Семилетний Матюша (фамилия его в разных документах приводится по-разному – где Пилипцов, где Филипцев, а в клировой ведомости Спасо-Преображенского монастыря – Пылыпцов) заболел оспой и ослеп. Все мирские пути были для него закрыты. В 1886 году двадцатитрехлетнего Матвея привезли в Спасо-Преображенский монастырь – и, усадив на паперти храма, оставили одного. Так началась его жизнь в обители – с горького осознания простой истины: в миру он больше не нужен. Старательный юноша научился печь хлеб и звонить в колокола, трудиться, насколько хватало сил. И молиться, молиться.

Неспешно текла монастырская жизнь, и лишь через девять лет Матвей стал послушником, а еще ровно через год, 15 (28 по новому стилю) мая 1896 года был пострижен в рясофор. Постриг в мантию был совершен 15 (28) августа 1908 года, новому монаху нарекли имя Макарий. К монаху Макарию и шли люди с неутешными скорбями. В схиму он был облечен уже в 1920 году, стал схимонахом Максимом.

В Первую мировую войну многие просили старца открыть, жив ли муж или брат, взятый на войну. Ольга Степановна Муромова пришла в келью старца вместе с мамой, тревожившейся о муже, – от него давно не было вестей. Отец Макарий встретил их, как знакомых, назвал по имени и пригласил попить чаю. А потом предложил отстоять позднюю Литургию и вечерню, помолиться. “Как же мама, такая больная, будет стоять?” – подумала Ольга Степановна. Но чашка чая из рук монаха подействовала лучше всякого лекарства, ей сразу полегчало. А отец Макарий начал говорить, что вот, мол, приехал с фронта один солдат и рассказывает, какие бои были страшные, пули летели, свистели, шапку задели, а его вот не убили. Прошло несколько дней, и от отца Ольги Степановны пришло письмо, слово в слово повторяющее рассказ старца, – будто тот каким-то чудом прочел его. Потом и сам отец приехал жив и невредим.

Одна молодая женщина, Анна, только успела выйти замуж, три месяца пожили – и мужа мобилизовали на фронт. И долгих семь лет от Степана не было ни письма, ни весточки. Что только не передумала его жена – уж жив ли он, и почему не дает о себе знать? Старший брат мужа со своей женой решили поехать за советом к отцу Макарию. И надо же было случиться – дорогой сломалась оглобля. Деверь налаживает телегу, а сам изругался весь. Кое-как приехали в монастырь. Заходят в келью, слова не успели молвить, а отец Макарий и говорит: “Семен, а Семен, что ты ругал меня? Разве я звал вас к себе? Вы по своей воле приехали”. Вот тут-то Семен и рухнул перед ним на колени, покаялся со слезами. Старец от души простил его, ласково побеседовал обо всем, что тяготило их семью. Прощаясь, просил передать Анне, чтобы она ждала мужа, никуда не уходила из его семьи. “Мы помолимся за воина Стефана, через колокольный звон отслужим молебен, и он сбежит из плена”. И вскоре пришло долгожданное письмо, а следом и сам Степан приехал. Рассказывает: “Жили там, забыли всех. И вдруг вспомнил. Не могу найти себе места, вспомнил все травки. Вспомнил, как дома птицы поют, как благоухает лес. Пошел на гумно, поймал самого сильного жеребца – и ускакал через границу, никто и не окликнул, не остановил. Каким-то чудом проскакал, как будто перенесли меня под Божьим покровом”.

И в мирные годы, и после революции кто только не стучался в двери его кельи! Девица, решающая, выходить ли замуж или идти в монастырь; мать, потерявшая надежду на излечение больного ребенка; женщина, измученная безпробудным пьянством мужа. И все находили у схимонаха Максима слово сострадания и горячую молитву. По его молитвам исцелялись недужные, люди избавлялись от самых тяжких бед и скорбей. И нередко становились очевидцами великих чудес.

Покойная инокиня Александра успела передать рассказ о дивном случае с ее племянницей. Раба Божия Евдокия жила неподалеку от Бузулука, и старалась хотя бы раз в месяц да навестить глубоко чтимого старца Максима и подвизавшихся вместе с ним в обители монахов. Всякий раз она приносила в монастырь собственноручно испеченный свежий хлеб. Однажды схимонах Максим усадил ее рядом с собой на скамеечке и стал беседовать с нею. Не уходить бы – да время близилось к вечеру, а ведь ей надо было идти километров сорок! Несколько раз Евдокия пыталась откланяться и благословиться в дорогу: “Батюшка, я пойду, у меня ведь хозяйство, нужно скотину встретить, убрать. ” Но схимонах Максим не спешил с благословением: “Успеешь, дорогая моя, управишься, все поделаешь”, – отвечал он, придерживая ее за руку. Что было потом, как завершилась затянувшаяся беседа – и как смогла она еще до заката солнца оказаться дома, – Евдокия напрочь не помнила. Все это словно изгладилось из ее памяти. Остановилось время – и Евдокия увидела, что подходит к своему домику, и по дороге гонят коров. Как и обещал ей старец, Евдокия успела переделать еще засветло все домашние дела. “Дивны дела Твои, Господи, по молитвам святого угодника Твоего!” – подумала Евдокия.

В роду у Алексеевых (по линии бабушки и мамы, уточняла Александра Михайловна Пешкова) тоже был свой молитвенник, монах Сергий, подвизавшийся в том же Преображенском монастыре. Он и к Преподобному Серафиму Саровскому еще при его жизни пешком ходил, и на Святую гору Афон, и в Иерусалим паломничал. Но с неизменной любовью и уважением говорил он о своем сомолитвеннике, никогда не совершавшем дальних паломнических странствий. И в трудных обстояниях шли за советом и молитвой не только к своему родственнику, но и – все чаще – к монаху Макарию, впоследствии схимонаху Максиму.

Рассказывает Александра Михайловна Пешкова (в девичестве Алексеева):

– Двоюродная сестра моей бабушки Анастасия Ивановна всегда с ним советовалась. Они очень бедно жили. Пришла к старцу со своей печалью, и он велел ей попросить денег у одного богатого человека. А потом, говорит, ты еще и сама деньги найдешь – в земле, у сарая. Назвал приблизительно место, где копать. С них, говорит, с этих денег земля будет сыпаться. И вот она рыла, рыла очень долго, никак не могла найти клад. Но она не теряла веры – и действительно нашла деньги в указанном месте. На эти деньги, взятые в долг и найденные, она сумела открыть свое небольшое дело, стала печь на продажу хлеб. Калачи у нее были самые лучшие в городе. А старец ей говорил: “Ты на завтра не затевай много хлеба, не продашь”. Она иной раз заспорит: “Ну как же так, это мало будет, нам деньги нужны”. Затеет больше теста, напечет хлеба – и продаст точно столько, сколько ей батюшка говорил. Ходила к старцу и мама, Александра (мы с ней тезки) Ивановна Алексеева. И хоть не мог он исцелить мою сестру Серафиму, болевшую девять лет, да и не стал тешить пустыми обещаниями. Сказал, чтобы готовили ее к другой жизни – вечной.

Сама Александра Михайловна еще девочкой ходила со своей бабушкой Матреной Семеновной в тюрьму к схимонаху Максиму:

– Я небольшая была – лет, наверное, семь или восемь. Бабушка возьмет меня за руку и пойдет. Как сейчас вижу дверь; помню, тамбур был деревянный – теперь-то ничего этого уже нет. Видеть отца Максима мы не могли. Бабушка просит, просит охранников взять узелочек с передачей, но никто не хотел брать: “Ну как мы можем – мы ведь туда даже не ходим, здесь все очень строго!” Она все-таки достанет узелочек – помню, белый узелок у нее был. И все упрашивает хоть как-нибудь передать его отцу Максиму. Два раза так вот я ходила к нему.

Но тюремное заточение было уже в последние дни земной его жизни. До этого – закрытие Преображенского монастыря, четырехлетняя ссылка в Казахстан. Оттуда схимник вернулся уже не в Бузулук, в Самару. Три года, с 1933 по 1936 год, прожил он в нашем городе – и, наверное, еще помнит кто-то слепого схимонаха Максима. Добрые люди купили ему домик в Бузулуке – подальше от губернских властей. Но не было тихих мест в стране, где официальной идеологией – по сути, религией – был воинствующий атеизм. Только год и прожил в этом домике схимонах Максим вместе со своей единственной сестрой Татьяной Георгиевной. Он знал о предстоящем страдании и прикровенно предупреждал своих близких. Одну свою знакомую из села Ефимовки попросил приехать на его похороны. Та удивилась: как же ей узнать о его смерти, ведь до Бузулука от них семьдесят километров. “Узнаешь! – ответил старец. – Как зазвенит в твоем доме бутылочка, так и приезжай!” В один сентябрьский день 1937 года в ее доме сама собой зазвенела бутылочка со святой водой. И женщина поехала хоронить старца. Пришла в его дом, но узнала, что еще весной его арестовали.

В последний свой день на воле он попросил сестру приготовить ему чистую и крепкую одежду. Надел ее и все спрашивал: “Пойдет так?” Приехавшую в гости племянницу Феклушу уговаривал остаться переночевать. Она отказалась: некому дома коров будет выгнать. А в полночь в дверь громко застучали. Он сказал: “За мной пришли”. И посетовал: “Вот, если бы Феклуша осталась, проводила бы меня, а теперь один пойду”. Простился с сестрой навсегда: “Таня, меня никуда не увезут. Я свои кости должен похоронить в Бузулуке. Сшейте мне большой мешок в две ряди и передайте”. Снял с себя подрясник: “Мне это уже не пригодится”. Еще раньше он говорил сестре, что умрет в келье монахини.

Вскоре партию арестантов отправили в Казань, и по городу прошел слух, что увезли и схимонаха Максима. Но когда его привезли на вокзал, охранник возмутился: зачем везти слепого, кто будет следить за ним в дороге. И старец остался в тюрьме, которая была на месте разгромленного женского Тихвинского монастыря.

В тюрьме над ним жестоко издевались, нещадно избивали. Одежда вся была в крови. Один сокамерник ухаживал за схимонахом Максимом. Однажды старец сказал ему: “Это последние мои страдания. Я скоро умру. А тебя выпустят, но ты никому не говори, где моя могила. А то ведь люди будут ходить, а их из-за меня пересажают. Пройдет время, все успокоится – ты расскажешь обо всем и поставишь крест”.

Как-то начальник тюрьмы пришел в камеру к схимонаху Максиму и чуть не плачет: жена при смерти, что делать? Узник подал ему кружку с мутным тюремным пойлом: “Возьми этот чай, пусть попьет, и она у тебя выздоровеет”. Начальник тюрьмы возразил: “Да эти помои тебе только что принесли. ” Монах ответил: “А я их благословил”. Попив этого чаю, жена начальника тюрьмы выздоровела.

Не так много времени прошло, и начальник почувствовал разлившееся по тюрьме благоухание. Открыл дверь в камеру старца – и видит: он умер, а благоухание исходит от него. Распорядился похоронить старца по-христиански. Хотя – что мог он сделать в то время. Разорвали пополам мешок и на одну половину положили тело, другой накрыли. Его сокамерник вскоре вышел из тюрьмы и долгое время молчал. Но однажды увидел во сне схимонаха Максима. Тот упрекнул его: “Ты что же забыл про меня!” Тогда тот пришел во Всехсвятскую церковь, рассказал служителям о том, что рядом с храмом на старом кладбище похоронен схимонах Максим. На могилке поставили крест, а потом появилась и надпись:

“Схимонах Максим. 1863 – 1937”.

. Минули годы. Многих из тех, кто когда-то приходил к прозорливому старцу, нет в живых. Но уже их потомки приходят на его могилу. Найти ее нетрудно: тщанием сестер возрожденного Тихвинского монастыря могила приведена в достойный вид, на ней стоят металлический крест и ограда, теплится лампада. Каждый день священники монастыря служат на ней панихиду, – и сколько людей при этом получило исцеления, сколько молитвенных прошений к Господу было исполнено!

Тамара Владимировна Головань рассказала об одном из последних по времени чудес схимонаха Максима:

– Здесь по Тихвинскому монастырю недавно, можно сказать, битва была. Большая часть Тихвинской обители до сих пор занята хозяйством энергетиков. Бывший Троицкий собор соединяется галереей с игуменским корпусом. Так вот эту галерею начальник Западных энергетических сетей Майоров решил приспособить под гараж. Распилил арочные окна и сделал огромные ворота. А там на колоннах – старинные фрески. Верующие подняли общественность, была устроена конференция с привлечением средств массовой информации. Практически все журналисты были на стороне хозяйственников, – и одна только Православная журналистка, Надежда Иванова из “Бузулукских новостей”, настаивала на том, что это большая ценность для нашей земли, что надо сохранить монастырь. В конце концов Майоров сказал по областному телевидению, что не против вернуть монастырские корпуса, – если взамен энергетикам будет предоставлена новая база. “Пишите Чубайсу. ” – сказал он верующим. Мы так и сделали. Подготовили письма на имя Чубайса и еще – Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II с просьбой поддержать верующих Бузулука. Собрано более тысячи подписей.

Перед этой конференцией мы помолились в монастыре, прочитали акафист Тихвинской иконе Божией Матери в монастырском храме Всех Святых, а потом отстояли панихиду на могиле схимонаха Максима. И я считаю, что резкий поворот общественного мнения в пользу Церкви произошел исключительно по молитвенному заступлению схимонаха Максима. Это явная его помощь, все на глазах произошло. Все шло против, а вышло – за.

Сподобил Господь не единожды побывать на старом монастырском кладбище. И всякий раз на могиле схимонаха Максима я встречала людей. Они стояли и молились – как могли. Кто – со свечкой читал Псалтирь, кто среди зимы пел: “Христос Воскресе из мертвых. “

10. ЧУДЕСНОЕ ИСЦѢЛЕНIЕ

Иванова (въ дѣвицахъ Воронина) Антонина Алексѣевна родилась въ 1910 году въ городѣ Актюбинскѣ. Мать ея Марiя, родомъ изъ села Сухаревки Бузулукскаго уѣзда, будучи дѣвушкой, часто посѣщала Спасо-Преображенскiй мужской монастырь, близко знала О. Максима. Этотъ человѣкъ высокой духовной жизни былъ для Марiи путеводной звѣздой: прежде чѣмъ принимать какое-либо важное рѣшенiе въ своей жизни, она брала благословенiе у него. Въ 1909 году Марiя переѣхала въ Актюбинскъ. Мужъ ея работалъ на желѣзной дорогѣ, потому она, пользуясь льготами, часто, несмотря на разстоянiе, ѣздила въ Бузулукскiй монастырь.

“Училась я тогда въ седьмомъ классѣ. Однажды зимой послѣ урока физкультуры, проводившагося на свѣжемъ воздухѣ, я почувствовала недомоганiе. Это была простуда, слѣдствiемъ которой затѣмъ явилась потеря голоса. Одна изъ моихъ подругъ, какъ потомъ выяснилось, тоже могла говоритъ лишь шепотомъ послѣ занятiя на улицѣ. Намъ дали направленiе въ Оренбургъ.

“Поѣдемъ, дочка, къ Отцу Максиму, попросимъ у него благословенiя. Можетъ, онъ самъ тебя полечитъ”, — сказала мнѣ тогда мама.

Поѣздомъ мы добрались до Бузулука, гдѣ остановились у дяди, Титова Владимiра Ивановича. Узнавъ о причинѣ нашего появленiя, онъ началъ меня стыдить: “Тоня, Тоня! Ты уже въ 7-омъ классѣ учишься, взрослая! И не совѣстно тебѣ ѣздить да всякихъ стариковъ въ монастыряхъ слушать! Дали направленiе — вотъ и отправляйся въ Оренбургъ”. Но эти слова не заглушили моего желанiя побывать у О. Максима.

Въ монастырь пришли пешкомъ, встрѣтились со Схимонахомъ, бесѣдовали. Въ концѣ нашего разговора О. Максимъ сказалъ: “Я полечу. и Отецъ Серафимъ полечитъ. Онъ хорошо лечитъ”. И отправилъ насъ въ келью, которая разполагалась недалеко отъ его келейки.

Три раза приходила я къ О. Серафиму и три раза онъ читалъ молитвы, осѣняя меня крестнымъ знаменiемъ. Послѣ этого я испросила у него благословенiя причаститься.

Подходя къ чашѣ, уже собиралась шепотомъ произнести “Антонина”, но имя, на удивленiе мнѣ и моей мамѣ, прозвучало звонко. Это было первое слово, которое возвѣстило намъ о томъ, что недугъ отступилъ отъ меня. Послѣ причастiя мы отправились благодарить О. Максима и О. Серафима за исцѣленiе.

Вернувшись въ домъ Титовыхъ, я, перешагнувъ порогъ, громко произнесла:

— Здравствуй, дядя Володя!

Владимiръ Ивановичъ очень удивился:

— Да кто же этотъ человѣкъ? Чѣмъ обладаетъ? Какъ бы его увидѣть, познакомиться съ нимъ?

Черезъ нѣкоторое время мы съ мамой должны были пуститься въ обратный путь. Передъ самымъ нашимъ уходомъ кто-то постучалъ въ окно. Открыли. Это былъ О. Максимъ. Одинъ пѣшкомъ изъ монастыря въ Бузулукъ пришелъ!

— Владимiръ Ивановичъ? Хотѣли меня увидѣть? Вотъ я самъ.

Удивленiю нашему не было конца.

На обратномъ пути мы заѣхали въ Оренбургъ. Тамъ врачи, осмотрѣвъ, дали намъ заключенiе: полностью здорова. Послѣ этого мы вернулись домой въ Актюбинскъ.

Моя подружка тоже получила направленiе въ Оренбургъ. Пролежала въ больницѣ цѣлый мѣсяцъ.

11. ПОМОЩЬ ССЫЛЬНОМУ АРХИМАНДРИТУ

Въ 1926 году О. Максимъ далъ намъ просфору и наказалъ: ‛Разыщите у себя въ Актюбинскѣ Архимандрита Поликарпа изъ Московскаго Даниловскаго монастыря. Это великiй духовный столпъ. Передайте ему просфору и помогите ему‛.

Вернувшись въ Актюбинскъ, мы стали задавать себѣ вопросъ: ну, какъ въ такомъ большомъ городѣ разыскать архимандрита? Мама начала спрашивать у вѣрующихъ и, по волѣ Божiей, одна женщина сообщила, что незнакомый священникъ заходилъ въ одинъ домъ. Мы отправились по указанному адресу. ‛Господи, пусть выйдетъ пожилой человѣкъ, — просила мама по дорогѣ, — съ нимъ легче общаться, да и знаетъ больше‛. Постучали въ описанный домъ. Вышелъ молодой человѣкъ, какъ оказалось впослѣдствiи, учитель музыки. Мама обратилась съ вопросомъ:

— Можно ли видѣть священника, живущаго въ этомъ домѣ?

— Сейчасъ я спрошу, — прозвучалъ отвѣтъ.

Мужчина скрылся въ домѣ и скоро появился вновь.

Въ этотъ день произошла наша первая встрѣча съ Архимандритомъ Поликарпомъ. Я до сихъ поръ удивляюсь, какъ О. Максимъ, живя въ монастырѣ, зналъ объ О. Поликарпѣ, зналъ, что тотъ сосланъ въ Актюбинскъ. Удивительно!

Съ того времени мы стали помогать, какъ могли, Архимандриту. Но вскорѣ его куда-то снова отправили. Передъ отъѣздомъ онъ просилъ знакомыхъ передать намъ свои вещи и сказать, что онъ напишетъ, куда ихъ потомъ отправить. Писемъ долго не было. И вотъ въ 1928 году О. Поликарпъ наконецъ-то сообщилъ: ‛Вещи пришлите въ Орскъ‛. По указанному адресу мы разыскали Архимандрита, передали вещи. Это была наша послѣдняя встрѣча.

Иванова Антонина Алексѣевна

12. ЧУДОТВОРЕЦЪ

Вспоминаетъ схимонахиня Софiя

(монахиня Елев_ерiя), насѣльница Тихвинскаго женскаго монастыря г. Бузулукъ:

‛У меня на квартирѣ жила инокиня Софiя, которая проживала съ 12-лѣтняго возраста въ женскомъ Бузулукскомъ монастырѣ до его разорѣнiя. У насъ случилась бѣда: братъ ушелъ въ армiю, и три года не было писемъ отъ него. Моя мама очень печалилась о пропавшемъ сынѣ. Много плакала и не знала, какъ молиться за него — за здравiе или за упокой. Сколько слезъ пролила. А инокиня Софiя и предложила ей пойти къ схимонаху Максиму. Тогда мама взяла матушку Софiю, и они пошли къ Старцу. ‛Дорогой, — мама разсказывала, — я думаю: «Что онъ знаетъ? Только животъ наѣлъ, да и все‛. Пришли къ отцу Максиму, мама стала разсказывать о своей бѣдѣ, спросила, какъ хоть молиться за сына — за здравiе или ужъ за упокой. Онъ отвѣчаетъ: ‛Да что я знаю, только животъ наѣлъ, да и все‛. Тутъ-то мама ему въ ноги и бухнулась, заплакала: ‛Прости, батюшка! Это я такъ про тебя подумала!‛. А Старецъ велѣлъ молиться о здравiи сына. Вотъ по его и по маминымъ молитвамъ братъ черезъ три года вернулся изъ армiи живой и здоровый. Вотъ какая прозорливость у старца Максима. Хотя физическими очами не видѣлъ, но духовными, сердечными очами все видѣлъ и все зналъ».

‛Я была еще маленькой дѣвочкой, когда мама Василиса и бабушка Дуня разсказывали мнѣ о схимонахѣ Максимѣ.

Моя. прабабушка Настя со своимъ сынишкой Ильёй ѣздили къ Старцу въ Бузулукъ въ монастырь. Илья былъ еще маленькiй. Ходилъ онъ по лавкѣ, упалъ, и у него сталъ расти горбъ. Съѣздили они въ монастырь къ отцу Макарiю, и горбъ сразу исчезъ. А бабушка Дуня — папина мать — ѣздила нѣсколько разъ. И Старецъ всегда читалъ ея мысли: она подумаетъ, а онъ сразу выскажетъ. Потомъ они съ дѣдушкой собрались переѣзжать въ село Суриково. Бабушка поѣхала къ отцу Макарiю за благословенiемъ на постройку дома. А Старецъ говоритъ: «Стройтесь, но домъ пусть будетъ маленькiй». Бабушка удивляется: ‛Да какъ же маленькiй, у насъ же семеро дѣтей!‛. Старецъ отвѣчаетъ: ‛Стройте маленькiй — пустой будетъ стоять‛. Построились. Дѣдушка Аксенъ умеръ молодымъ. Дядя Ваня былъ бѣлымъ офицеромъ — убили въ 1918 году. Его гдѣ-то въ бою встрѣтилъ нашъ односельчанинъ и говоритъ: ‛Переходи на нашу сторону, васъ мало осталось, всѣхъ вѣдь перебьемъ.‛ А дядя Ваня отвѣчаетъ: ‛Нѣтъ, я присягу давалъ за Царя и Отечество‛. Второго дядю — Сашу — посадили за вольное слово. Тетю Наташу въ Караганду сослали. Тетя Лена молодая умерла, дочку Шуру трехъ лѣтъ оставила съ отцомъ. Тетя Лена, жена дяди Вани, и двое ихъ маленькихъ дѣтей умерли сразу же послѣ революцiи. Бабушка Дуня ослѣпла, и дочь взяла ее въ Караганду. А домъ такъ и остался стоять пустымъ. Сбылось пророчество Старца.

Вотъ что разсказывали мамины родители — Исидоръ и Марина. У бабушки заболѣли глаза. Сидитъ она слѣпая и говоритъ: ‛Если буду видѣть, поѣду въ мужской монастырь и отслужу молебенъ‛. И послѣ этого она стала видѣть. Поѣхала она въ Бузулукъ, зашла въ женскiй монастырь. Тамъ жила сестра дѣдушки Сидора, монахиня Нимфодора (въ мiру Наталiя), и его плѣмянница инокиня Марiя. Они еще дѣвчонками уѣхали въ монастырь. Монахиня Нимфодора говоритъ: ‛Марина, а зачѣмъ ты пойдешь въ мужской монастырь? Отслужи у насъ, это вѣдь все равно‛. Бабушка отслужила, а потомъ пошла въ мужской монастырь набрать святой водички: тамъ былъ цѣлебный источникъ. Приходитъ бабушка къ мужскому монастырю, а служба закончилась. Отца Максима (его уже такъ послѣ схимы называли) выводятъ подъ руки изъ церкви (онъ былъ слѣпой), а онъ всталъ на паперти и зоветъ: «Сурисская Марина! Сурисская Марина! Сурисская Марина!» Такъ три раза, а потомъ говоритъ: «Ну вотъ, хотѣла молебенъ отслужить, а сама не пришла». Бабушка молчитъ, а къ ней подходитъ нашъ односельчанинъ и говоритъ: ‛Марина, тебя отецъ Максимъ звалъ‛. Она киваетъ: ‛Да‛. ‛А почему ты не подошла?‛ — спрашиваетъ односельчанинъ. А бабушка отвѣчаетъ: ‛А у меня денегъ нѣтъ‛. ‛Глупая ты, — сказалъ ей односельчанинъ, — нужны ему твои деньги! Скорбь твоя ему нужна‛. ‛Вотъ какой былъ удивительный человѣкъ!‛

Трогателенъ разсказъ жительницы г. Бузулука Глуховой О. И. (внучки Флегонтовой Е. Н.), много лѣтъ страдавшей базедовой болѣзнью. Шея раздувалась, и женщина не имѣла возможности даже подвязать платокъ. Ни одинъ лекарственный препаратъ не помогалъ. Медики, какъ она сама утверждаетъ, были безсильны. Но однажды, придя на могилку Старца, помолясь, женщина съ трепетомъ взяла горстку земли домой. Нѣкоторое время привязывала платокъ съ земелькой къ шеѣ, надѣясь на исцелѣленiе. И чудо произошло. Болѣзнь отступила. Нынѣ Ольга Ивановна не испытываетъ прежнихъ болей.

Въ Первую мiровую войну многiе просили старца открыть, живъ ли мужъ или братъ, взятый на войну. Ольга Степановна Муромова пришла въ келью Старца вмѣстѣ съ мамой, тревожившейся о мужѣ, — отъ него давно не было вѣстей. Отецъ Макарiй встрѣтилъ ихъ, какъ знакомыхъ, назвалъ по имени и пригласилъ попить чаю. А потомъ предложилъ отстоять позднюю Литургiю и вечерню, помолиться. ‛Какъ же мама, такая больная, будетъ стоять?‛ — подумала Ольга Степановна. Но чашка чая изъ рукъ монаха подѣйствовала лучше всякого лекарства, ей сразу полегчало. А Отецъ Макарiй началъ говорить, что вотъ, молъ, прiѣхалъ съ фронта одинъ солдатъ и разсказываетъ, какiе бои были страшные, пули летѣли, свистѣли, шапку задѣли, а его вотъ не убили. Прошло нѣсколько дней, и отъ отца Ольги Степановны пришло письмо, слово въ слово повторяющее расзсказъ старца, — будто тотъ какимъ-то чудомъ прочелъ его. Потомъ и самъ отецъ прiѣхалъ живъ и невредимъ.

Одна молодая женщина, Анна, только успѣла выйти замужъ, три мѣсяца пожили — и мужа мобилизовали на фронтъ. И долгихъ семь лѣтъ отъ Степана не было ни письма, ни вѣсточки. Что только не передумала его жена — ужъ живъ ли онъ, и почему не даетъ о себѣ знать? Старшiй братъ мужа со своей женой рѣшили поѣхать за совѣтомъ къ отцу Макарiю. И надо же было случиться — дорогой сломалась оглобля. Деверь налаживаетъ телегу, а самъ изругался весь. Кое-какъ прiѣхали въ монастырь. Заходятъ въ келью, слова не успѣли молвить, а Отецъ Макарiй и говоритъ: ‛Семенъ, а Семенъ, что ты ругалъ меня? Развѣ я звалъ васъ къ себѣ? Вы по своей волѣ прiѣхали‛. Вотъ тутъ-то Семенъ и рухнулъ передъ нимъ на колѣни, покаялся со слезами. Старецъ отъ души простилъ его, ласково побесѣдовалъ обо всѣмъ, что тяготило ихъ семью. Прощаясь, просилъ передать Аннѣ, чтобы она ждала мужа, никуда не уходила изъ его семьи. ‛Мы помолимся за воина Стефана, черезъ колокольный звонъ отслужимъ молебенъ, и онъ сбѣжитъ изъ плѣна‛. И вскорѣ пришло долгожданное письмо, а слѣдомъ и самъ Степанъ прiѣхалъ. Рассказываетъ: ‛Жили тамъ, забыли всѣхъ. И вдругъ вспомнилъ. Не могу найти себѣ мѣста, вспомнилъ всѣ травки. Вспомнилъ, какъ дома птицы поютъ, какъ благоухаетъ лѣсъ. Пошелъ на гумно, поймалъ самого сильного жеребца — и ускакалъ черезъ границу, никто и не окликнулъ, не остановилъ. Какимъ-то чудомъ проскакалъ, какъ будто перенесли меня подъ Божьимъ покровомъ‛.

И въ мирные годы и послѣ революцiи кто только не стучался въ двери его кельи! Дѣвица, рѣшающая, выходить ли замужъ или идти въ монастырь; мать, потерявшая надѣжду на излѣченiе больного ребенка, женщина, измученная безпробуднымъ пьянствомъ мужа. И всѣ находили у схимонаха Максима слово состраданiя и горячую молитву. По его молитвамъ исцѣлялись недужные, люди избавлялись отъ самыхъ тяжкихъ бѣдъ и скорбей. И нерѣдко становились очевидцами великихъ чудесъ.

Покойная инокиня Александра успѣла передать разсказъ о дивномъ случаѣ съ ея племянницей. Раба Божiя Евдокiя жила неподалеку отъ Бузулука, и старалась хотя бы разъ въ мѣсяцъ да навѣстить глубоко чтимаго Старца Максима и подвизавшихся вмѣстѣ съ нимъ въ обители монаховъ. Всякiй разъ она приносила въ монастырь собственноручно испеченный свѣжiй хлѣбъ. Однажды схимонахъ Максимъ усадилъ ее рядомъ съ собой на скамѣечкѣ и сталъ бесѣдовать съ нею. Не уходить бы — да время близилось къ вечеру, а вѣдь ей надо было идти километровъ сорокъ! Нѣсколько разъ Евдокiя пыталась откланяться и благословиться въ дорогу: ‛Батюшка, я пойду, у меня вѣдь хозяйство, нужно скотину встрѣтить, убрать. ‛ Но схимонахъ Максимъ не спѣшилъ съ благословенiемъ: ‛Успѣешь, дорогая моя, управишься, все подѣлаешь‛, — отвѣчалъ онъ, придерживая ее за руку. Что было потомъ, какъ завершилась затянувшаяся бесѣда и какъ смогла она еще до заката солнца оказаться дома, — Евдокiя напрочь не помнила. Все это словно изгладилось изъ ея памяти. Остановилось время — и Евдокiя увидѣла, что подходитъ къ своему домику, и по дорогѣ гонятъ коровъ. Какъ и обѣщалъ ей Старецъ, Евдокiя успѣла передѣлать еще засвѣтло всѣ домашнiе дѣла. ‛Дивны дѣла Твои, Господи, по молитвамъ святаго угодника Твоего!‛ — подумала Евдокiя.

Въ роду у Алексѣевыхъ (по линiи бабушки и мамы, уточняла Александра Михайловна Пешкова) тоже былъ свой молитвенникъ, монахъ Сергiй, подвизавшiйся въ томъ же Преображенскомъ монастырѣ. Онъ и къ Преподобному Серафиму Саровскому еще при его жизни пѣшкомъ ходилъ, и на Святую гору Аѳонъ, и въ Iерусалимъ паломничалъ. Но съ неизмѣнной любовью и уваженiемъ говорилъ онъ о своемъ сомолитвенникѣ, никогда не совершавшемъ дальнихъ паломническихъ странствiй. И въ трудныхъ обстоянiяхъ шли за совѣтомъ и молитвой не только къ своему родственнику, но и — все чаще — къ монаху Макарiю, впослѣдствiи схимонаху Максиму.

Разсказываетъ Александра Михайловна Пешкова (въ девичестве Алексѣева):

‛Двоюродная сестра моей бабушки Анастасiя Ивановна всегда съ нимъ совѣтовалась. Они очень бѣдно жили. Пришла къ Старцу со своей печалью, и онъ велѣлъ ей попросить денегъ у одного богатого человѣка. А потомъ, говоритъ: ‛Ты еще и сама деньги найдешь — въ землѣ у сарая‛. Назвалъ приблизительно мѣсто, гдѣ копать. Съ нихъ, говоритъ, съ этихъ денегъ земля будетъ сыпаться. И вотъ она рыла, рыла очень долго, никакъ не могла найти кладъ. Но она не теряла вѣры — и дѣйствительно нашла деньги въ указанномъ мѣстѣ. На эти деньги, взятые въ долгъ и найденные, она сумѣла открыть свое небольшое дѣло, стала печь на продажу хлѣбъ. Калачи у нее были самые лучшiе въ городѣ. А Старецъ ей говорилъ: ‛Ты на завтра не затѣвай много хлѣба, не продашь‛. Она иной разъ заспоритъ: ‛Ну какъ же такъ, это мало будетъ, намъ деньги нужны‛. Затѣетъ больше теста, напечетъ хлѣба — а продастъ точно столько, сколько ей батюшка говорилъ. Ходила къ Старцу и мама, Александра (мы съ ней тезки) Ивановна Алексѣева. И хоть не могъ онъ исцѣлить мою сестру Серафиму, болѣвшую девять лѣтъ, да и не сталъ тѣшить пустыми обѣщанiями. Сказалъ, чтобы готовили ее къ другой жизни — вѣчной‛.

Сама Александра Михайловна еще дѣвочкой ходила со своей бабушкой Матреной Семеновной въ тюрьму къ схимонаху Максиму:

‛Я небольшая была — лѣтъ, навѣрное, семь или восемь. Бабушка возьметъ меня за руку и пойдетъ. Какъ сейчасъ вижу дверь; помню, тамбуръ былъ деревянный — теперь-то ничего этого уже нѣтъ. Видѣть отца Максима мы не могли. Бабушка проситъ, проситъ охранниковъ взять узелочекъ съ передачей, но никто не хотѣлъ брать: ‛Ну какъ мы можемъ — мы вѣдь туда даже не ходимъ, здѣсь все очень строго!‛ Она все-таки достанетъ узелочекъ – помню, бѣлый узелокъ у нее былъ. И все упрашиваетъ хоть какъ-нибудь передать его отцу Максиму. Два раза такъ вотъ я ходила къ нему.

13. ПОЧИТАНIЕ

. Минули годы. Многихъ изъ тѣхъ, кто когда-то приходилъ къ прозорливому Старцу, нѣтъ въ живыхъ. Но уже ихъ потомки приходятъ на его могилу. Найти ее нетрудно: тщанiемъ сестеръ возрожденного Тихвинского монастыря могила приведена въ достойный видъ, на ней стоятъ металлическiй крестъ и ограда, теплится лампада. Каждый день священники монастыря служатъ на ней панихиду — и сколько людей при этомъ получило исцѣленiя, сколько молитвенныхъ прошенiй къ Господу было исполнено!

Тамара Владимiровна Головань разсказала объ одномъ изъ послѣднихъ по времени чудесъ схимонаха Максима: ‛Здѣсь по Тихвинскому монастырю недавно, можно сказать, битва была. Большая часть Тихвинской обители до сихъ поръ занята хозяйствомъ энергетиковъ. Бывшiй Троицкiй соборъ соединяется галереей съ игуменскимъ корпусомъ. Такъ вотъ эту галерею начальникъ Западныхъ энергетическихъ сетей Майоровъ рѣшилъ приспособить подъ гаражъ. Распилилъ арочные окна и сдѣлалъ огромные ворота. А тамъ на колоннахъ — старинныя фрески. Вѣрующiе подняли общественность, была устроена конференцiя съ привлеченiемъ средствъ массовой информацiи. Практически всѣ журналисты были на сторонѣ хозяйственниковъ, — и одна только православная журналистка, Надежда Иванова изъ ‛Бузулукскихъ новостей‛, настаивала на томъ, что это большая цѣнность для нашей земли, что надо сохранить монастырь. Въ концѣ концовъ Майоровъ сказалъ по областному телевидѣнiю, что не противъ вернуть монастырскiе корпуса, если взамѣнъ энергетикамъ будетъ предоставлена новая база. ‛Пишите Чубайсу. ‛ — сказалъ онъ вѣруюѣщимъ. Мы такъ и сдѣлали. Подготовили письма на имя Чубайса и еще — Святѣйшему Патрiарху Московскому и всея Руси Алексiю II съ просьбой поддержать вѣрующихъ Бузулука. Собрано болѣе тысячи подписей. Передъ этой конференцiей мы помолились въ монастырѣ, прочитали акаѳистъ Тихвинской иконѣ Божiей Матери въ монастырскомъ храмѣ Всѣхъ Святыхъ, а потомъ отстояли панихиду на могилѣ схимонаха Максима. И я считаю, что рѣзкiй поворотъ общественного мнѣнiя въ пользу Церкви произошелъ исключительно по молитвенному заступленiю схимонаха Максима. Это явная его помощь, все на глазахъ произошло. Все шло противъ, а вышло — за.

Сподобилъ Господь не единожды побывать на старомъ монастырскомъ кладбищѣ. И всякiй разъ на могилѣ схимонаха Максима я встрѣчала людей. Они стояли и молились — какъ могли. Кто — со свѣчкой читалъ Псалтирь, кто среди зимы пѣлъ: ‛Христосъ Воскресе изъ мертвыхъ. ‛

Настоятельница возрожденнаго Тихвинскаго женскаго монастыря матушка Ѳеофилакта была свидѣтельницей чуда, какъ съ креста скатились капли мvра, послѣ молитвъ къ Старцу Максиму.

Схiархимандритъ Серафимъ (Томинъ) вспоминалъ, что въ 1936 году О. Максимъ посѣтилъ своихъ духовныхъ чадъ въ Оренбургѣ. Въ домѣ одной изъ вѣрующихъ собралось около сорока человѣкъ: О. Антонiй изъ Макарьевскаго монастыря, О. Капитонъ Аѳонскiй, О. Гурiй, монахиня Евникiя (‛Дуня кладбищенская‛, потому что жила въ сторожкѣ при Смоленской кладбищенской церкви), и другiе. О. Максимъ молился со своими чадами, наставлялъ ихъ духовно, укрѣпляя ихъ вѣру.

Монахиня Магдалина вспоминаетъ: ‛Отецъ Максимъ, будучи совсѣмъ слѣпъ, увѣренно ходилъ вездѣ. Обычно говоритъ: ‛Я Маня, въ пещеры пойду‛. Съ палочкой идетъ по мосту, переходитъ рѣку, до пещеръ болѣе двухъ верстъ. Я стою и плачу, какъ слѣпой идетъ. Боялась, что въ рѣку упадетъ‛. Духовнымъ чадомъ О. Максима былъ Петръ Яковлевичъ Царевъ (1901-1970), въ монашествѣ Николай. Онъ съ дѣтства былъ слѣпъ и его родители привезли въ монастырь къ О. Максиму на воспитанiе. Онъ принялъ постригъ въ Спасо-Преображенскомъ монастырѣ еще до его закрытiя. Онъ скорбѣлъ, что не имѣетъ возможности самостоятельно передвигаться по монастырю. Удивляясь своему наставнику, что онъ нисколько не переживалъ о своей слѣпотѣ, онъ обратился къ нему разрѣшить его мученiе. О. Максимъ, помолившись съ отрокомъ, утѣшилъ его словами: «Не плачь, молись Божiей Матери, она не оставитъ насъ. Какъ и у меня, у тебя будетъ голубенькiй шарикъ, куда онъ катится, иди туда, какъ онъ остановился – остановись». Съ тѣхъ поръ О. Николай всегда благодарилъ Бога за чудный даръ. Арестованъ былъ О. Николай за то, что ходилъ, на паломничество въ Красноусольскъ къ источнику Табынской Божiей Матери. Будучи слѣпымъ, онъ былъ прекраснымъ регентомъ. Въ мордовскомъ лагерѣ въ Потьмѣ онъ отсидѣлъ 8 лѣтъ (1947-1956). Заключенный въ томъ же лагерѣ митрополитъ Несторъ Анисимовъ вспоминалъ позднѣе: ‛Всѣ въ лагерѣ поражались, какъ слѣпой монахъ (О. Николай) свободно ходитъ по территорiи лагеря и остается живъ‛. О. Николай всю жизнь чувствовалъ духовную связь со своимъ наставникомъ – О. Максимомъ, по его молитвамъ онъ праведно скончался въ 1970 году. Схiархимандритъ Серафимъ въ это время служилъ въ селѣ Ярышево Ивановской области: ‛Въ ночь, когда скончался О. Николай, вижу сонъ: идетъ онъ ко мнѣ, какъ живой, въ рясѣ, мантiи, клобукѣ. У него были очень выразительные, красивые глаза. И говоритъ мнѣ: ‛Уже прошелъ часъ, какъ я померъ. Я причисленъ къ братiи Спасо-Преображенскаго монастыря‛. А утромъ мнѣ принесли телеграмму о его кончинѣ‛.

Радуйся, слѣпецъ Богомъ зрящiй!

Радуйся, немощью своею слабыхъ укрепляющий!

Радуйся, узникъ духомъ свободный!

Радуйся, и въ темницахъ Христа во всеуслышанie исповѣдующiй!

Оценка 3.4 проголосовавших: 17
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here